22:07 

три

Kate S. Mint
The Box
Айзен/Ичиго. Цепи и иллюзии. Приручение. ссылка

Мы спонтанны,
Импульсивны,
Готовы действовать неосторожно
По отношению к опасностям,
Настоящим или воображаемым.
Без репетирования.
Я, мы выскакиваем,
Не зная, жара или холод.
К черту следствия!
Как герой,
С шорами на глазах для выживания.
Но мы - разные.
Боясь риска, мы должны убедиться,
Что ничего не случится, что могло бы повредить
Спокойствию с девяти до четырех,
Страховой сумме, оплате чеков,
привычным взаимоотношениям.



В любое время, при любых обстоятельствах, в мифах или в реальности, в жару или в холод – вся стратегия героя сводится к неизменному «Торопись! Бей! Побеждай!». По сути своей, герой – скорее функция, чем живой человек, и тем страшнее момент, когда марионетка обрывает нити и превращается в монстра, в тотальный, апокалиптический пиздец.
Потом выжившие напишут: «Обе стороны поставили на него все до последнего цента, но он не оправдал их надежд – оказался слишком эффективным оружием».

***
Есть дни удачные, и есть дни не очень.
Не очень удачные, к примеру, – это когда твой меч, твой верный славный черный меч, твою, черт возьми, суперубойную терминальную атаку одним пальцем останавливает какой-то четырехглазый мудень.
Ичиго не верит, просто не верит своим глазам, а им-то как раз верить и не надо, потому что противник двигается слишком быстро – не успеешь сказать «Кто здесь», а тебя уже, считай, располовинили.
Капли крови срываются с айзеновского меча, зависают на мгновение и падают вниз медленно и неохотно.
Ичиго смотрит, как завороженный.
Он давно уже не боится вида собственной крови, но все еще не допускает возможность поражения. И теперь Ичиго в ступоре, он проделал слишком длинный путь, он перся к своей цели как танк, он даже успел вовремя и спас Рукию, но теперь – теперь все это превратилось в ничто, в пыль.
В кусок дерьма.
Он все еще стоит на ногах, но он уже побежден.
Он умирает.
Не самый удачный день, должно быть.
Не самый…
Я все равно ее спасу, мать вашу, что бы ни случилось, - упрямо повторяет Ичиго, вдалбливает в себя эти слова, заставляя тело двигаться рывками.
Слишком медленно, как будто воздух, окружающий его, превратился в стекло, а кости – в мел.
Слишком медленно, бесконечными канатами, уходящими за горизонт, тянется:
- Нунадоженеужелиударбылнедостаточносиль…

Ичиго моргает.

Он как животное, злое, молодое и глупое – пока ты стоишь на ногах, сражайся! – отпрыгивает назад, проскальзывая по покатой зеркальной поверхности.
Айзен прячет меч в ножны, не глядя на Ичиго, и на лице его застыла отсутствующая улыбка.
Ичиго бежит на него с мечом, разгоняясь с горы, тактика тупого напора до сих пор себя оправдывала, но подкравшаяся неуверенность сковывает движения Ичиго, делает их тяжелыми и резкими.
Не как ураган, а, скорее, как разогнавшийся стенобитный таран.
Айзен неподвижен, он стоит где-то внизу, даже выпустил рукоять меча и скрестил руки на груди.
Белое капитанское хаори реет как недосушенная простыня, пузырясь и хлопая на ветру.
Его ничем не скрываемое пренебрежение замедляет и злит Ичиго; пытаясь не думать, он набирает полную грудь воздуха и орет на бегу:
- А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!
Сила вскипает в нем, дурная, вязкая, как кипящий асфальт, скручивает тело, спрессовывая в пулю, он несется прямо на Айзена – и пробегает мимо.
Пытается тормозить на скользком стекле, катится кубарем, гася инерцию локтями и коленями; перед глазами мелькают то небо, то зеркала.
Наконец он останавливается.
Поднимается на ноги.
Голова идет кругом, вращение уходит неторопливо, оставляя после себя тошноту и потерянность.
Ладони саднит, а джинсы на коленях стерлись до дыр.
Ичиго чувствует присутствие за спиной, вещественное, как теплая тяжелая рука, давящая на загривок.
Не оборачиваясь, глядя на меч, укатившийся в сторону, он спрашивает:
- Как? Где?
Собственный голос кажется ему жалким и хриплым.
- Это страна «Возможно».
Ичиго резко оборачивается, среди зеркал и неба, текущего под ногами.

- Возможно, это твой предсмертный бред, - подсказывает Айзен.
Теперь они стоят на плоской крыше какого-то дома и смотрят на детей, бегущих в школу.
Белые здания, пыльная зелень деревьев, на спортивной площадке кто-то играет в баскетбол – оранжевый мяч, темно-зеленые скамейки, расставленные по периметру, белые майки спортсменов.
Это даже больше похоже на фотографию, фотографию Каракуры – слишком четкие контуры, слишком неестественная, статичная композиция, и, если приглядеться, можно увидеть пыль и микроцарапины на глянце.
Ичиго кажется, что где-то его крупно наебали. Желание достать этого приколиста, повыдергивать ему ноги и засунуть их в жопу разгорается в груди Ичиго теплым и уютным огоньком. У него совсем нет чувства юмора.
Айзен снимает очки и начинает протирать их полой капитанского хаори. Он делает это монотонно, никуда не торопясь, и говорит точно так же:
- Лежишь себе на дне ямы, слушаешь, как Урахара предлагает залить ее цементом или асфальтом или просто заколотить досками, и смотришь, как медленно, медленно гниет твоя цепь.
- Цепь?
- Да, вот эта.
Айзен надевает очки, прищуривается и со странной бесцеремонностью тычет пальцем в грудь Ичиго…

…потерявшегося в пустоте, в абсолютном черном нигде-и-никогда, таком черном, что Ичиго кажется – его кожа светится.
Рывок!
Цепи протягиваются в бесконечность, цепи, растущие из его тела, из его рук, ног, живота и груди.
Ичиго не может пошевелиться, но странное дело, эта несвобода, это насилие как будто делает его чем-то вещественным.
Чем-то существующим.
С извращенным, заторможенным любопытством он разглядывает металлические звенья, растущие прямо из-под кожи и капельки крови, выступающие на месте разрывов, медленно набухающие.
Цепи, тянущие его в никуда.
И неожиданно в этом Ичиго открывается вся его суть, все эти его «я должен» и «я не хочу», одиночество испуганного ребенка и равнодушное принятие собственных побед.
Все его желание сделать свой мир только своим, заполнить его собой.
Все это вываливается перед ним, как кишки из вспоротого живота.
Он продолжит расширяться и поглощать и никогда не остановится, ведь ты можешь защитить только того, кого съел.
И ты не можешь защитить того, кто не захотел тебя съесть, предпочтя украсить листьями салата, оливками и настурцией – и подать к чужому столу.

- Никогда не доверял Урахаре, - хрипло говорит Ичиго и долго откашливается, трясясь всем телом и грохоча цепями.
Этот Урахара. Ему достаточно поздороваться и пару раз улыбнуться, и все окружающие будут считать его патологическим лжецом.
- Эй! – кричит Ичиго. – Выходи, сукин сын! Я знаю, что ты здесь!
Из голливудских боевиков он знает, что это работает.
Ему не хватает только залысин и скептической ухмылки, чтобы вообразить себя Брюсом Уиллисом.
Его закручивает огромная, опустошающая, болезненная волна возбуждения, как будто кто-то содрал с его члена кожу и теперь отсасывает.
Ласкаясь, проводит языком по оголенным нервам, сочащимся кровью.
- А-А-А-А-АБЛЯДЬ! – орет Ичиго.
Изгибается, отдергиваясь, чувствуя натяжение мышц, врастающих в цепи.
Электрическое, выжигающее изнутри до беззвучного воя.
Раскаленно-белое.
Обычное, простое прикосновение к плечу, похожее на стакан холодной воды, которую вылили тебе на голову.
- Это просто цепи, - говорит Айзен, такой домашний и обыденный, как микроволновка или телевизор. – Цепи и иллюзии.
- Цепи и иллюзии? – Ичиго выдавливает из себя слова вперемешку с электрическим током.
- Путешествие вглубь себя, - говорит Айзен. – Познание истинных мотивов. Разумеется. Все это – только «Возможно».
Небрежно - таким движением хозяйка дотрагивается до обеденного стола перед тем, как ставить на него тарелки – он проводит пальцами по цепи, растущей из горла Ичиго.
Он спокоен, спокоен и внимателен, пожалуй, даже чрезмерно, он не видит будущего – слишком велика погрешность, скулящая, дергающаяся в цепях.

Oh Girl
Lead me into your darkness
When this world is trying it's hardest
To leave me unimpressed


- Я чувствую себя… - мрачно говорит Ичиго, пиная песок. – Я не буду говорить, как кто я себя чувствую. Ты привел меня в Пустыню Самоактуализации?
- Нет, в Уэко Мундо, - отвечает Айзен.
- Тоже ничего, - грубо бросает Ичиго.
Недавняя вынужденная, и от этого еще более бесстыдная открытость схлынула, оставив после себя злость и растерянность. Это – что? Это – бой?! Да если об этом позорище узнает хоть одна живая душа, останется только заколоться пластмассовой вилкой.
А если неживая, то придется, пожалуй, взять ложку.
Айзен маячит за спиной и молчит.
Возможно, Айзена нет.
Возможно, Ичиго лежит себе в штольне и смотрит, как истаивает его цепь, а наверху Урахара уже суетится и строит прораба.
Отличный цемент, господин заказчик, самый отличный цемент.
Верю вам как себе, уважаемый. Просто приступайте.
Очень соблазнительно спихнуть все на лживого хрена в панамке.
Не слушай его, Урахара, жидкий камень, скрепленный рейрёку, – самое оно.
- В пустыне водятся суслики, - вяло говорит Ичиго. – В школе рассказывали.
- Правда? – удивляется Айзен.
Звук его голоса, такой холодный и чистый, как полоса остро наточенной стали среди ржавых, сочащихся ядом цепей, вызывает жажду.
Огромную, черную, сравнимую лишь с жаждой Пустого.
Нет, хватит.
Ичиго оборачивается, не чувствуя, скорее, предчувствуя движение. Тварь, которая на него летит, похожа на Пустого примерно так же, как Бэтмен похож на Микки-Мауса. Ичиго вскидывает меч, не размышляя, кидается вперед – он почти благодарен врагу за передышку. Но он не умеет растягивать поединок, и все происходит слишком быстро, уродливая белая маска рассыпается и тает, а Айзен стоит себе, смотрит, и будь он проклят, если в его широких рукавах не спрятано ведро карамельного попкорна.

- Охренеть какие суслики, - говорит Ичиго, и тут же перебивает себя, уверенно и быстро. – Я вспомнил. Ты же враг, тебя нужно победить. Давай, доставай свой меч, сыграем в «Звездные войны».
Айзен будто колеблется, он кладет руку на рукоять меча – бесстрастное, почти машинальное прикосновение – и звенья цепи приходят в движение, удовольствие такое концентрированное, что кажется, плоть обугливается, - и тут же ее отдергивает.
- Нет, не получится, - после паузы говорит Айзен. – Но ты можешь попробовать, конечно же.
- Ну и ладно, - Ичиго машет мечом, ощущая упругую, закручивающуюся вдоль лезвия рейрёку. – Не хочешь – не доставай. Тогда я буду подлым повстанцем. Тем, что в кустах и с базукой. Бан. Кай!
Ничего не происходит.
Черная форма шинигами остается черной формой шинигами.
А чертов Айзен обернулся и смотрит назад, туда, где за песками виднеются белые башни.
По большому счету, ему не хватает только коврика и корзинки для пикника.
- Бан! Кай! – орет Ичиго. – Бан! Блин! Кай!
- Не работает? – поворачивается к нему Айзен. – Никак?
- Неа, - печально отвечает Ичиго.
- Такое случается с каждым мужчиной, - сочувствует Айзен и улыбается, и ловит линзами очков белую плоскую луну.
- Какое еще такое, - вскипает Ичиго. Он везде видит намеки, двусмысленности, подтекст; кровь приливает к его щекам. Он думает, что кровь Айзена на этом песке казалась бы черной как нефть.
Придала бы изюминку этому унылому ландшафтному дизайну.
- Стресс. Неудачи в жизни. Плохое питание, - перечисляет Айзен. – Ты, случаем, не голоден?
- И еще раз Бан Кай, - сквозь зубы цедит Ичиго.
Он начинает превращаться, но совсем не чувствует Зангецу, как если бы Зангецу был какой-нибудь дурацкой Лунной Диадемой.
Шорох ткани, белые блики на темной стали, сила, опрокидывающая и подталкивающая.
- А ты знаешь, - злорадно говорит Ичиго, поднимая меч. – Знаешь, ты ведь сам похож на такого.
- На какого? – спрашивает Айзен и наконец-то достает меч из ножен.
- Короче. Сражаемся.
Поднимается ветер и бросает в лицо пригоршни белого, колючего, мягкого и теплого, как кожа…

А это и есть кожа. Мягкая, теплая, чуть влажная. Ичиго привалился к ней боком, он некоторое время слушает низкий гул мотора, потом открывает глаза.
Салон обит белой кожей, затылок шофера как будто высечен из гранита.
Айзен, сидящий рядом, сворачивает газету и откладывает ее в сторону.
- Нам нужно поговорить, - сообщает он как о чем-то, уже свершившемся.
- Что за позорная манера сражаться, - отвечает Ичиго.
- Я не хочу тебя использовать, - говорит Айзен. Глядя в нарочито-изумленные глаза Ичиго, он поправляет себя. – Я не могу тебя использовать, это правда. Я всего лишь хочу, чтобы тебя не использовали другие.
- Другие?
Ичиго бросает короткий взгляд в сторону закрытого окна. Синий, оранжевый и белый неон тянется вязкими размытыми нитями, трасса не видна.
- Другие, - кивает Айзен. Он не хочет ничего объяснять.
- Объясни мне? – спрашивает Ичиго.
Сонная, оглушающая умиротворенность наваливается на него, весь этот шум мотора, ритмичное покачивание, деликатное давление скорости, вся эта усталость. Это так просто, когда перед тобой противник, любой противник, и тебе всего-то нужно его победить, думает Ичиго.
Айзен отрицательно качает головой, это злит – в конце концов, он сам хотел поговорить?
Злость тоже растворяется в скорости, выплескивается потеками неона и исчезает за горизонтом.
- Убеди меня, - просит Ичиго в ожидающем молчании Айзена. – Только не трогай мой долг. И мое чувство вины. И мою ответственность. И еще я собираюсь защитить своих друзей. И ту маленькую девочку-призрака. И чтобы в этом сезоне победили «Ликаоны». И купить себе электрогитару.
Он почти смеется, ему почти смешно. Его проблемы кажутся ему почти смешными. Незначительными, как рисовое зерно перед каботажным судном.
Несущественными, как скрип молнии на джинсах.

Внимание, крупный план.

Спина Айзена, застывшее лицо Ичиго. Расслабленная шея Ичиго, пальцы Айзена, буграми проступающие под тонкой футболкой.

Разноцветные нити неона, исчезающие за горизонтом. Пустое место водителя, гранитно-неподвижный руль.

Учащенное дыхание Ичиго. Плотно сжатые, улыбающиеся губы Айзена. Непреодолимые и неприкосновенные миллиметры дистанции.

Затягивающиеся вмятины на искусственной коже с натуральной пропиткой. Автомобиль бесконтрольно несется, переворачивается, разбивается сотни тысяч раз. Металл крошится и скрежещет, точки уязвимости соединяются в созвездия, в сплошную вязь наложенных линий.

Ладонь Айзена, сжимающая член Ичиго. Лицо Ичиго, опрокинутое и поплывшее, тянущееся к четкому, меловому профилю Айзена. Пальцы Ичиго, грубо комкающие черную и белую ткань, вздрагивающие и напряженные.

Это обрывается неожиданно, как обрывается дорога…

Иди к черту.
Ты знаешь меня лучше.
Если я пытаюсь делать что-нибудь намеренно или под давлением,
то становлюсь злобным и начинаю бастовать.
Всю мою жизнь я плыл по течению.


…и тогда на Ичиго обрушивается дом.
Он задыхается, он больше не может дышать этим слишком плотным, слишком душным воздухом. Лестница, прихожая, кухня, ветер раздувает занавески, на плите закипает чайник.
Все это наваливается на него, как прошлогодний камнепад.
Ичиго как рыба, выброшенная на берег.
Он тяжело дышит, он пытается выровнять дыхание, он оглядывается по сторонам.
- Меч, - бормочет Ичиго. – Где этот меч, где этот чертов меч, наверное, мудак очкастый его спер. Да, точно, я уверен…
Он совсем один.
Где-то хлопает дверь, но шагов не слышно.
Ичиго подходит к окну: по пустой, залитой солнцем дороге идет человек с тростью. На плече у него сидит черный кот, человек машет руками и что-то говорит, как будто пытается убедить хвостатую тварь.
Ичиго думает – нет, это не чайник кипит, похоже, что это его голова.
Ичиго думает – возможно, цепи существуют на самом деле.
Возможно, он их просто не видит.
- Оружие, - говорит кто-то за спиной, разочарованно и будто бы извиняясь. – Ты просто оружие. Вроде Вандервайсса.
- Это что, это марка шампуня? – Ичиго разворачивается, меч уютно, привычно скользит в его руку.
Он задет, но старается этого не показывать. – Это какой-то новый вид чипсов?
И ему больше не нужен меч – он разжимает пальцы и снова сжимает их в кулак, закручивая удар инерцией тела.
Айзен пятится назад, улыбается, поднимает руки в демонстративном жесте защиты.
Потом Ичиго летит вниз, отталкивается от пола ступнями, а Айзен поправляет очки и вот он уже опять за спиной.
Слишком быстро, неестественно быстро.
Возможно, всего этого нет.
Дверь распахивается.
- Сына! – восклицает Ишшин, в яркой рубашке-гавайке и старых спортивных штанах.
- Папа… - бормочет Ичиго, теперь он всей душой верит в то, что этого нет.
Ишшин, небритый, грузный, нелепый, кидается к Ичиго, и тот привычно уворачивается.
- Я опаздываю. У меня какие-то дела. Где-то кто-то меня срочно ждет, - говорит он, пробираясь к двери. Но Ишшин уже тут как тут, он хватает Ичиго за отвороты школьной форменной рубашки и взвывает:
- Сына! Зачем ты дерешься с этим почтенным господином?
Ичиго скашивает глаза вбок, потом резко переводит взгляд вперед.
- Чего? – непонимающе спрашивает он.
- Говорю, зачем ты дерешься с этим почтенным господином! – гаркает Ишшин, встряхивая Ичиго. – У тебя же для этого есть папа!
- Замечательно, я просто счастлив, я пойду, а вы тут…
И тогда Ишшин бьет его кулаком под дых – так, что Ичиго вылетает в окно.
Стекла лопаются, звенят осколки, Ичиго все летит и летит, в какой-то момент он раскидывает руки, и закрывает глаза и продолжает лететь – бессмысленный, бездумный дрейф в воздушных потоках.
Ичиго легче воздуха, ему больше не нужно дышать.
Мимо него проплывают птицы, большие, черные и черно-белые, неуклюжие.
Потом он открывает глаза.

Потом он открывает глаза и видит, что какие-то шинигами окружили странную белую тварь.
Их трое, одна из них женщина, один из них в обрывках капитанского хаори.
Третий из них Урахара – не нужен оптический прицел, чтобы опознать его по полосатой панаме.
Их окружают небо и облака, рейреку закручивается вихрем, а белая тварь так неповоротлива, как будто совсем не чувствует угрозы.
Ичиго переворачивается ногами к земле.
Трет глаза.

Картинка сбоит и искривляется, как если бы это была галлюцинация.
Полупрозрачные цепи протягиваются от земли до неба, фигурки, мельтешащие между ними, становятся маленькими и суетливыми.
Цепи вздрагивают и приходят в движение.
Новый мир под ногами, пустой и чистый, как зрачок младенца.
Ичиго пытается пошевелиться.
Пытается представить, как цепи лопаются и исчезают в ослепительной вспышке.

Кода:

Если бы знать, да наверняка, что все уцелели.

Если бы знать, что в последний момент ты появился, махнул такой мечом – и тут же все стало заебись.

Если бы взять и выкинуть отсюда семью, друзей, ту смешную девочку, этих придурков, мальчишку-попугая, всю школу, всю Каракуру, да и весь Сейрейтей до кучи, и еще, и еще…

Не трогай эти цепи.

Они врастают прямо в сердце.

Новый мир под ногами, пустой и чистый.

На свете нет ничего более бессмысленного и прекрасного.

Здесь нужно поставить точку, но кто в здравом уме поставит здесь точку?

Ичиго лежит на земле и смотрит на закрывающуюся Гарганту.
Он все еще умирает, но уже чувствует, как стягиваются и зудят края раны.
Ичиго лежит и смотрит.
Лежит и смотрит.
С неба сыпется пепел и соль.
С неба сыпется пыль и труха.
С неба сыпется перец и снег.
Невидимые линии, складывающиеся в забытые криптограммы.

На свете нет ничего более бессмысленного и прекрасного.

КОНЕЦ.

Ишшин оборачивается, но камень, на котором секунду назад сидел Ичиго, пуст.

@темы: bleach

URL
   

Kate S. Mint

главная